Стихотворение Сергея Есенина "Русь советская", написанное в 1924 году, представляет собой одно из самых глубоких и личных произведений поэта, отражающее его сложный, мучительный процесс приспособления к новой, советской реальности. Это не просто пейзажная зарисовка или политическое высказывание, а исповедь человека, оказавшегося на перепутье эпох, между тем, что было, и тем, что стало.

Обращение к А. Сахарову задает исповедальный тон. Поэт говорит о пережитом "урагане" – очевидно, революции и гражданской войне, – после которого "мало уцелело". "На перекличке дружбы многих нет" – эта скорбная констатация отсылает к потере близких, друзей, единомышленников, что усугубляет его одиночество. Есенин возвращается в "край осиротелый", где не был "восемь лет" – годы, наполненные разлукой, творческим поиском и, возможно, разочарованиями.

Одиночество и отчуждение – центральные темы первых строф. Он спрашивает: "Кого позвать мне? С кем мне поделиться / Той грустной радостью, что я остался жив?". Чувство потерянности усиливается при виде знакомых, но изменившихся реалий: даже "мельница — бревенчатая птица / С крылом единственным — стоит, глаза смежив", как символ увядания и запустения. Поэт ощущает себя чужим: "Я никому здесь не знаком, / А те, что помнили, давно забыли." Олицетворением этой перемены становится образ родного дома, который превратился в "золу да слой дорожной пыли".

Контраст между прошлым и настоящим становится еще более острым в описании современной жизни. "А жизнь кипит. / Вокруг меня снуют / И старые и молодые лица." Однако, despite the external vitality, Есенин не находит в этом новом мире отклика: "Но некому мне шляпой поклониться, / Ни в чьих глазах не нахожу приют." Его душа ищет прежних ценностей, но сталкивается с новой реальностью, в которой прежние формы уважения и признания утратили силы.

Философские размышления о родине возникают на фоне этого отчуждения. "Что родина? / Ужели это сны?" – задается он вопросом, ощущая себя "пилигримом угрюмым" для местных жителей. Он, "гражданин села", которое будет знаменито лишь тем, "что здесь когда-то баба родила / Российского скандального пиита", чувствует неловкость своей прошлой славы в новой эпохе.

Голос разума и самоанализа призывает его "опомниться". Поэт осознает, что "это только новый свет горит / Другого поколения у хижин". Он понимает, что сам "стал немного отцветать", и юные теперь поют "другие песни", которые "пожалуй, будут интересней", ведь для нового поколения "уж не село, а вся земля им мать". Эта мысль о смене поколений и ценностей, о неизбежности перемен, является горьким, но честным осознанием.

Ощущение инаковости и чужеродности усиливается. "Ах, родина, какой я стал смешной!" – восклицает он, чувствуя, как "сухой румянец" ложится на его "щеки впалые". "Язык сограждан стал мне как чужой, / В своей стране я словно иностранец." Это один из самых болезненных выводов, который он делает: быть физически на своей земле, но чувствовать себя абсолютно потерянным и непонятым.

Конкретные картины новой жизни усиливают это ощущение. Сцена собрания "воскресных сельчан" у волости, их "корявыми немытыми речами" обсуждая свою "жись", показывает прозаичность и, возможно, примитивность новой сельской действительности. Закат, "жидкой позолотой / Обрызгал серые поля", подчеркивает унылость пейзажа. Образы "тополей", "уткнувших ноги босые, как телки", добавляют ощущение бесприютности.

Фигура хромого красноармейца, рассказывающего о подвигах Буденного и взятии Перекопа, символизирует утверждение новой, военной идеологии. "Буржуй" и "Махно" (подразумеваемый), "этак и раз-этак" – детали этой новой мифологии, далекие от прежних есенинских образов. "Клены морщатся ушами длинных веток, / И бабы охают в немую полутьму" – природа и люди как бы реагируют на эту новую, грубую речь, испытывая, возможно, удивление или страх.

Крестьянский комсомол, поющий агитки Бедного Демьяна под гармонику, является вершиной этой новой, советской культуры. "Веселым криком оглашая дол", они олицетворяют энергию нового времени, но она чужда лирическому герою.

Горькое осознание собственной ненужности приходит к поэту: "Вот так страна! / Какого ж я рожна / Орал в стихах, что я с народом дружен? / Моя поэзия здесь больше не нужна, / Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен." Это признание, возможно, самое трагичное в стихотворении. Есенин понимает, что его прежнее творчество, основанное на крестьянской лирике, ностальгии по ушедшей Руси, больше не соответствует духу времени.

Однако, в завершающих строфах происходит поворот. Несмотря на боль и отчуждение, Есенин демонстрирует удивительную силу духа. Он примиряется с новой реальностью: "Что ж! / Прости, родной приют. / Чем сослужил тебе — и тем уж я доволен." Он признает, что "пел тогда, когда был край мой болен", и готов принять все "как есть".

Верность искусству становится его единственной, незыблемой опорой. "Отдам всю душу октябрю и маю, / Но только лиры милой не отдам." Лира – символ его поэтического дара, его души. Она принадлежит только ему, и он не отдаст ее "в чужие руки". "Лишь только мне она свои вверяла звуки / И песни нежные лишь только пела мне."

Прощание и надежда на будущее выражены в последних строках. Он желает "цвести, юным, и здороветь телом!", признавая, что у них "иная жизнь. У вас другой напев." Сам он "пойду один к неведомым пределам, / Душой бунтующей навеки присмирев." Это смирение – не поражение, а обретение новой внутренней силы, готовность идти своим путем.

И, наконец, самое пронзительное признание. Даже когда "на всей планете / Пройдет вражда племен, / Исчезнет ложь и грусть", он, Есенин, "будет воспевать / Всем существом в поэте / Шестую часть земли / С названьем кратким «Русь»." Это завещание, декларация его неизменной любви к России, к ее земле, даже в новой, советской ипостаси. "Русь советская" – это не отказ от прежней Руси, а принятие новой, но с сохранением вечной любви к ее земле, к ее народу, даже если этот народ и его язык стали ему чужими. Стихотворение поражает своей искренностью, глубиной переживаний и мощью поэтического слова, отражая сложную судьбу поэта на закате его жизни.

А. Сахарову

Тот ураган прошел. Нас мало уцелело.
На перекличке дружбы многих нет.
Я вновь вернулся в край осиротелый,
В котором не был восемь лет.

Кого позвать мне? С кем мне поделиться
Той грустной радостью, что я остался жив?
Здесь даже мельница — бревенчатая птица
С крылом единственным — стоит, глаза смежив.

Я никому здесь не знаком,
А те, что помнили, давно забыли.
И там, где был когда-то отчий дом,
Теперь лежит зола да слой дорожной пыли.

А жизнь кипит.
Вокруг меня снуют
И старые и молодые лица.
Но некому мне шляпой поклониться,
Ни в чьих глазах не нахожу приют.

И в голове моей проходят роем думы:
Что родина?
Ужели это сны?
Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый
Бог весть с какой далекой стороны.

И это я!
Я, гражданин села,
Которое лишь тем и будет знаменито,
Что здесь когда-то баба родила
Российского скандального пиита.

Но голос мысли сердцу говорит:
«Опомнись! Чем же ты обижен?
Ведь это только новый свет горит
Другого поколения у хижин.

Уже ты стал немного отцветать,
Другие юноши поют другие песни.
Они, пожалуй, будут интересней —
Уж не село, а вся земля им мать».

Ах, родина, какой я стал смешной!
На щеки впалые летит сухой румянец.
Язык сограждан стал мне как чужой,
В своей стране я словно иностранец.

Вот вижу я:
Воскресные сельчане
У волости, как в церковь, собрались.
Корявыми немытыми речами
Они свою обсуживают «жись».

Уж вечер. Жидкой позолотой
Закат обрызгал серые поля.
И ноги босые, как телки под ворота,
Уткнули по канавам тополя.

Хромой красноармеец с ликом сонным,
В воспоминаниях морщиня лоб,
Рассказывает важно о Буденном,
О том, как красные отбили Перекоп.

«Уж мы его — и этак и раз-этак,—
Буржуя энтого… которого… в Крыму…»
И клены морщатся ушами длинных веток,
И бабы охают в немую полутьму.

С горы идет крестьянский комсомол,
И под гармонику, наяривая рьяно,
Поют агитки Бедного Демьяна,
Веселым криком оглашая дол.

Вот так страна!
Какого ж я рожна
Орал в стихах, что я с народом дружен?
Моя поэзия здесь больше не нужна,
Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.

Ну что ж!
Прости, родной приют.
Чем сослужил тебе — и тем уж я доволен.
Пускай меня сегодня не поют —
Я пел тогда, когда был край мой болен.

Приемлю все,
Как есть все принимаю.
Готов идти по выбитым следам,
Отдам всю душу октябрю и маю,
Но только лиры милой не отдам.

Я не отдам ее в чужие руки,—
Ни матери, ни другу, ни жене.
Лишь только мне она свои вверяла звуки
И песни нежные лишь только пела мне.

Цветите, юные, и здоровейте телом!
У вас иная жизнь. У вас другой напев.
А я пойду один к неведомым пределам,
Душой бунтующей навеки присмирев.

Но и тогда,
Когда на всей планете
Пройдет вражда племен,
Исчезнет ложь и грусть,—
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».