"Демон" Михаила Юрьевича Лермонтова – это одно из наиболее масштабных и философски глубоких произведений поэта, поэма, в которой исследуются вечные вопросы бытия, природы добра и зла, предопределенности и свободы воли. Представленный отрывок из первой части поэмы закладывает основу для понимания образа главного героя – падшего ангела, чья история наполнена трагизмом, гордыней и вечной жаждой утраченной гармонии.

Часть I, Строфа I знакомит нас с "печальным Демоном, духом изгнанья". Его вечное странствие над "грешною землей" отмечено не активным злодеянием, а глубокой тоской по прошлому. Его сознание переполнено "лучших дней воспоминаньями" – временами, когда он был "чистым херувимом", обитателем "жилища света". Эти ностальгические образы напоминают о его первозданной чистоте и связи с божественным. Вспоминаются моменты, когда сама Вселенная – "бегущая комета", "кочующие караваны в пространстве брошенных светил" – откликалась на его присутствие, улыбалась ему. Он ощущал себя частью миропорядка, постигал "познанья жадный", верил и любил, будучи "счастливым первенцем творенья". В ту пору ему были неведомы "злобы" и "сомненья", а его разуму не угрожал "веков бесплодных ряд унылый". Однако, эта память, столь обширная, становится для него непосильной ношей: "И много, много… и всего / Припомнить не имел он силы!" Эта фраза подчеркивает не только масштаб его прошлого, но и невозможность полностью объять его, смириться с утратой, что становится источником его вечной печали.

Вторая строфа (II) делает акцент на его текущем существовании. "Давно отверженный блуждал / В пустыне мира без приюта". Его существование лишено цели и смысла. "Однообразной чередой" проходят века, которые для него подобны мгновениям. Он "ничтожной властвуя землей", но это власть не приносит ему наслаждения. Он "сеет зло без наслажденья", поскольку эта активность лишена искры живого чувства, цели или вызова. "Нигде искусству своему / Он не встречал сопротивленья" – это парадокс, который приводит к его самому главному несчастью: "И зло наскучило ему". Лишившись возможности испытывать даже негативные эмоции, будучи лишенным борьбы и сопротивления, Демон погружается в пучину апатии.

Третья строфа (III) переносит действие в величественные и дикие пейзажи Кавказа. "Изгнанник рая" пролетает над величественными горами. Казбек, подобно "грани алмаза", сверкает снегами. Дарьял, как "трещина", извивается внизу. Бурный Терек, сравнимый с "львицей с косматой гривой", ревет, и все живое – "горный зверь и птица" – внимает "глаголу вод его". Золотые облака, "из южных стран", провожают его northward. Скалы, "таинственной дремоты полны", склоняют головы, наблюдая за потоками. Древние башни замков на скалах, "сторожевые великаны", взирают сквозь туман. Поэт мастерски передает величественную, первозданную красоту кавказской природы, полную мощи и таинственности. Однако, даже перед лицом этого "божьего мира", "гордый дух / Презрительным окинул оком / Творенье бога своего". На высшем челе Демона "не отразилось ничего", что свидетельствовало бы о его восхищении или даже простом признании красоты. Его отчужденность и гордыня не позволяют ему принять или оценить творение, которое не он создал.

Четвертая строфа (IV) открывает перед Демоном новую картину – красоту "Роскошной Грузии". Здесь поэт переносит читателя в мир земной, более утонченной красоты. Раскинувшиеся долины, "столпообразные раины" (видимо, имеются в виду виноградные лозы), "звонко-бегущие ручьи", "кущи роз", где "соловьи" поют "красавиц"; "чинар развесистые сени", "пещеры", где "робкие олени" прячутся от зноя – всё это создает образ райского уголка. Неповторимый аромат, "тысячи растений", "полдня сладострастный зной", "увлажненные ночи" и яркие звезды, сравнимые с "очами грузинки молодой" – всё это воплощение земной, чувственной красоты. Но и эта пленительная картина не вызывает в Демоне никаких положительных эмоций. Вместо восхищения, он испытывает лишь "зависть холодную" – не к красоте, а к тому, что эта красота принадлежит созданному не им миру, миру, в котором он изгнанник. "Природы блеск не возбудил / В груди изгнанника бесплодной / Ни новых чувств, ни новых сил". Всё, что он видел, он "презирал иль ненавидел". Эта строфа становится ключевой для понимания трагедии Демона: он не способен к любви и созиданию, его душа настолько отравлена гордыней и отчаянием, что она не может воспринимать земную красоту, а лишь презирает или ненавидит ее.

Этот отрывок из поэмы "Демон" закладывает основу для дальнейшего развития сюжета, показывая трагический образ падшего существа, мучимого воспоминаниями о былом величии, отравленного своей гордыней и неспособного найти утешение даже в самой прекрасной земной или небесной гармонии. Лермонтов создает глубокий психологический портрет существа, находящегося в вечном конфликте с собой и с миром, что делает образ Демона одним из самых значительных в мировой литературе.

Восточная повесть

Часть I

I

Печальный Демон, дух изгнанья,
Летал над грешною землей,
И лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой;
Тех дней, когда в жилище света
Блистал он, чистый херувим,
Когда бегущая комета
Улыбкой ласковой привета
Любила поменяться с ним,
Когда сквозь вечные туманы,
Познанья жадный, он следил
Кочующие караваны
В пространстве брошенных светил;
Когда он верил и любил,
Счастливый первенец творенья!
Не знал ни злобы, ни сомненья,
И не грозил уму его
Веков бесплодных ряд унылый…
И много, много… и всего
Припомнить не имел он силы!

II

Давно отверженный блуждал
В пустыне мира без приюта:
Вослед за веком век бежал,
Как за минутою минута,
Однообразной чередой.
Ничтожной властвуя землей,
Он сеял зло без наслажденья,
Нигде искусству своему
Он не встречал сопротивленья —
И зло наскучило ему.

III

И над вершинами Кавказа
Изгнанник рая пролетал:
Под ним Казбек, как грань алмаза,
Снегами вечными сиял,
И, глубоко внизу чернея,
Как трещина, жилище змея,
Вился излучистый Дарьял,
И Терек, прыгая, как львица
С косматой гривой на хребте,
Ревел, — и горный зверь и птица,
Кружась в лазурной высоте,
Глаголу вод его внимали;
И золотые облака
Из южных стран, издалека
Его на север провожали;
И скалы тесною толпой,
Таинственной дремоты полны,
Над ним склонялись головой,
Следя мелькающие волны;
И башни замков на скалах
Смотрели грозно сквозь туманы —
У врат Кавказа на часах
Сторожевые великаны!
И дик и чуден был вокруг
Весь божий мир; но гордый дух
Презрительным окинул оком
Творенье бога своего,
И на челе его высоком
Не отразилось ничего,

IV

И перед ним иной картины
Красы живые расцвели:
Роскошной Грузии долины
Ковром раскинулись вдали;
Счастливый, пышный край земли!
Столпообразные раины,
Звонко-бегущие ручьи
По дну из камней разноцветных,
И кущи роз, где соловьи
Поют красавиц, безответных
На сладкий голос их любви;
Чинар развесистые сени,
Густым венчанные плющом,
Пещеры, где палящим днем
Таятся робкие олени;
И блеск, и жизнь, и шум листов,
Стозвучный говор голосов,
Дыханье тысячи растений!
И полдня сладострастный зной,
И ароматною росой
Всегда увлаженные ночи,
И звезды яркие, как очи,
Как взор грузинки молодой!..
Но, кроме зависти холодной,
Природы блеск не возбудил
В груди изгнанника бесплодной
Ни новых чувств, ни новых сил;
И все, что пред собой он видел,
Он презирал иль ненавидел.